» » Завещание полковника Абеля

Завещание полковника Абеля

24 июнь 2010, Четверг
503
0
Приемная дочь легендарного разведчика Лидия Боярская, урожденная Лебедева, рассказывает о приемном отце...

Продолжение.
Начало в №№ 2, 3


В нашем поселке Старых Большевиков в свое время многих пересажали. Почти у всех родственники сидели. И потому люди, такое пережившие, очень тонко все понимали. А знакомые сострадали вместе. На нашей улице с самого возникновения поселка поселились много старых большевиков из латышских стрелков. Их стольких – по тюрьмам и ссылкам. Конечно, они, в шестидесятые вернувшиеся и не сгинувшие, сочувствовали. Или до начала войны каких-то людей еще из ленинских времен вдруг объявляли эсерами, троцкистами, куда-то увозили. У всех, почти у всех, родственники помучились. Сколько же народу перемололо, редко у кого близкие не пострадали.

– Давайте о более светлом. В 1962 году ваш отец вернулся домой. Вы тогда на обмен в Берлин с Эвелиной и матерью не поехали. Почему?

– Так кто ж меня бы отпустил? Вернулся дядя Вилли после стольких лет работы, тюрьмы – и встреча дома. Никаких пышностей и вечеринок. Даже старых друзей не звали. Хотелось вместе, только мы своей семьей. Да и дяди Рудольфа Абеля уже не было – умер. И вот смотрите: Абеля теперь – ну настоящего – везде упоминают.

– Он подполковник разведки, столько орденов, и особенно за 
войну.

– Но никто не знал, где его могила. Ко мне приходили, и я их возила недавно. Похоронен он с женой на немецком кладбище. Умер от сердечного приступа, жена Ася скончалась в пансионате для престарелых, потому что детей у них не было. Осталась только племянница.

– Был и племянник – Авангард Абель. Ветеран войны, жил в Волгограде.

– Мы его звали Авка. Он у нас на даче в первые месяцы войны жил. Озорной такой мальчишка, мы с ним дружили.

– Лидия Борисовна, а что рассказывал Вильям Генрихович о тюрьме? Жаловался на порядки, на травивших его американских уголовников?

– Никогда. И никого не частил. А про уголовников – только то, что учил их французскому, и некоторые действительно научились. Еще о том, что рисовал в камере – давали ему рисовать, я видела его картины, рисунки, наброски. Там стояли его кисти. Человеку фактически грозило пожизненное заключение – могло выбить из колеи любого. А он рисовал, научился шелкографии.

– Ничего не говорил о новой работе на Лубянке?

– Даже не знаю, как вам сказать. По-моему, обижался, что той, своей основной работой больше не занимается. Читал лекции молодым. А мог бы и больше. Но как только Эвуня начнет говорить, что вот это и то плохо, он спокойным таким голосом ее поправлял.

– А с кем общался? Рассказывают, дружил с Кононом Молодым, другим, тоже арестованным и, как и он, обмененным разведчиком-нелегалом.

– Дружил? Возможно. Хотя Конон был гораздо моложе. Нет, встречались они нечасто. Сблизились на съемках фильма «Мертвый сезон». Помните, про разведчиков? С кем дружили, так с Коэнами. Ездили мы всей семьей к Лоне и Моррису.

– Это та самая американская пара, которая, как считается, прямиком доставила нам чертежи атомной бомбы.

– Иногда и Коэны к нам наезжали. Моррис был добрейшим человеком. Общались они все время на английском. И взаимопонимание осталось отличное еще с тех времен, когда Коэны работали в Нью-Йорке с дядей Вилли. Дружили до самых последних дней. Но с нами Моррис говорил и по-русски. С акцентом, но друг друга понимали. Но это было уже после возвращения. А еще до войны на Самотеке, в нашем же доме жила худенькая австрийка Ивонна. Заходила к дяде Вилли, и так подолгу они беседовали. Легко догадаться о чем: она тоже из разведки. Потом оттрубила 18 лет на лесоповале, но прожила жизнь долгую, умерла лет восемь назад в какой-то республике. Еще появлялась в ту пору красавица Милена – болгарка или венгерка. Я тоже так понимаю, что по работе. И муж ее мелькнул пару раз и быстро пропал, думаю, арестовали.

– А чем занимался Вильям Генрихович, когда довольно неожиданно его отправили в отставку?

– Нашлись добрые люди, которые помогли. Жил в первом подъезде нашего дома инженер Женя Брохис. По-моему, он и устроил дядю Вилли на завод после 1938-го. Мой приемный отец был человеком, который не умел скучать, с удовольствием находил для себя много дел. Не мог и не умел сидеть просто так. Рисовал, по самоучителю освоил гитару, да так, что мог играть Баха. О радиоделе вы знаете, но были и высшая математика, и фотография, и литература, когда он написал повесть, пьесу…

Играл в шахматы с соседом – захаживал к нам такой журналист Степан Архипович Чумак. И когда дядя Вилли работал на заводе, то возвращался домой вечерами непоздно, частенько они с Чумаком засаживались за шахматы. И тоже до войны, когда появилось больше времени, все соседские дети-школьники ходили к нам домой. Получали от дяди Вилли разъяснения по всем предметам: математике, физике, химии, иностранному языку, музыке… Из соседнего дома регулярно наведывался мальчик Толик – интересовался радиоделом. И дядя Вилли ему подробно все разъяснял.

– Уверен, Толик и предположить не мог, что занимается с ним лучший специалист по радиоделу в советской разведке.

– И занимается, и еще снабжает разными радиодеталями. Он и к Толику, и к другим был требователен, как к себе. Заставлял всех, кому помогал, помногу раз переделывать работу, если она оказывалась смазанной. И так до тех пор, пока не достигалось нужное качество. За что бы ни брался, подходил к делу серьезно, изучал предмет досконально и учил этому других. Сердился, когда люди делали что-то тяп-ляп. Относился с уважением к тем, кто свою работу освоил досконально и был готов поучиться у них, неважно, профессор это или рабочий. После американской тюрьмы чувствовал себя устало. И редкий раз у него не получилось: появилось неосуществимое желание заняться гравюрой. Уже и пластины для офортов получил в подарок от друга мамы Эли. Был такой профессор Академии художеств из Ленинграда Левин. Однако не вышло, здоровье было не то. Но чтобы сидел без дела? На даче топил печи, выгребал уголь, канализацию очищал. Не считал себя всезнайкой, обожал постигать нечто новое. Научил Эвуню шелкографии, наверху устроил для этого мастерскую. И плотничать любил. Вы же были у нас на даче, и ту беседку он построил своими руками. А для Эвуни сооружал какие-то фонтанчики, прямо там, где сидели ее цветы, вода била, а фонтанчик маленький, симпатичный, с бассейном. У меня рос сынишка Андрюша, и по четыре-пять месяцев мы жили на даче. Дядя Вилли не особенно любил маленьких детей, даже не то что не любил, а относился к ним как-то равнодушно, не понимал он дошколят. Мне кажется, они его даже раздражали. Но дети подрастали, вылезали из коляски и интереса, любви к ребятишкам у него сразу прибавлялось. Помню, мой Андрюша все пытался пускать кораблики, а они у него ломались. Смотрю, дядя Вилли пошел в сарай, серьезно взялся за инструмент и через несколько часов приносит сынишке кораблик: «Иди сюда, Андрей. Вот дарю тебе корабль, но ты смотри, с ним аккуратно». Через 30 минут корабль был сломан, а дядя Вилли обижен. А еще он пристрастил меня к кроссвордам.

– На каком языке решал их?

– На любом – русском, английском, – моментально. Во время обеда, смены блюд, не мог терять времени. Всегда что-то читал, решал – и с какой скоростью! Но все замечал и подмечал. Помогал многим – советом, рекомендацией, да чем только мог. И ему было безразлично, занимает человек какое-то положение, нет ли. К маме Эле ездила заниматься на дачу девочка-арфистка Ниночка. Ее мама готовила к музыкальной школе. Ниночка ее закончила, собиралась поступать в консерваторию. Но арфы у нее не было – слишком дорогой инструмент. Мама Эля привезла арфу на дачу, и эта девочка приезжала, занималась с мамой по два-три часа. Моталась туда-сюда. И тогда дядя Вилли предложил: не дело это туда-сюда мотаться, собери, Нинуля, какие-то необходимые вещи, поживи у нас.

Предложение было принято, и она у нас прожила все лето. И в консерваторию поступила. Конечно, ни о какой плате за уроки речи идти не могло. Ниночка потом играла в Свердловском театре оперы и балета. Жил тут на даче профессор, специалист по Индии. И вместе они много времени проводили, даже сдружились. Такой был дядя Вилли человек. Вы не поверите, но я расскажу вам о Карлуше. В доме всегда было по две-три кошки, собачки разные. Он какую-то дворняжку нашел, так она только его признавала. Нет ни одного его письма, где бы в конце дядя Вилли не спрашивал, «как чувствуют себя «животы» – животные, и всегда передавал им приветы. Из сочинского санатория «Приморье» в августе 1964-го пишет мне: «Бишку (собака. – Н. Д.) и Тайку (кот) погладьте. А Карлуше дайте лакомку».

Продолжение следует...

Николай ДОЛГОПОЛОВ
Обсудить
Добавить комментарий
Комментарии (0)
Информация
Комментировать статьи на сайте возможно только в течении 150 дней со дня публикации.
Редакция в лицах
Партнеры